Женщина-бонвиван (uniqum) wrote,
Женщина-бонвиван
uniqum

Categories:
Наведение резкости.

опыт


Жизнь обезьянничает, передразнивая литературу. Жизнь притворяется тропом. Жизнь утверждает, что она есть текст. По-честному спотыкаешься о камень: направо пойдёшь – текст, налево – жизнь. Вопрос в том, заметил ли ты, что споткнулся, перед тем как свернуть.

Налево.
Мимику, жесты и частотный словарный запас я отбираю у полюбившейся особи мгновенно. Что отобрать у тебя, непрозрачного? Ты для меня азбука Брайля – твои наросты ровно ни о чём мне не говорят. Но завораживают. Выучиваться нет ни смысла, ни желания: во-первых, я зряча, и меня ждут наслажденья не только тактильные, во-вторых, сакральное сие знание безусловно умножит мою скорбь в неблагодарном труде познания человеков. И потому за три плотных встречами месяца я разжилась у тебя лишь упругой походкой земля-небо, когда собственными подошвами асфальт превращается в батут. Пару связей спустя, встретив тебя мельком в музыкальной шкатулке уездного города детства, вырвала добычей твой выдох – размеренно-медленный, расчётливо-скрупулёзный, дисгармонирующий с плавной твоей стремительностью. Сижу вот теперь, выдыхаю. Всё.

Направо.
История эта по-американски грустна и по-русски бессмысленна. Начинается она в юности, когда я жила на третьем и последнем этаже с огромными сводчатыми потолками, широченными подоконниками и гулкими стенами. У меня были кошка, муж и любовник. Объединённые сомнительной целью любви ко мне, жили мы чуть нервно, но в общем весело. Каждый из нас веровал в единоличное обладание мной, и все мы были жертвами нехитрого моего коварства. Временами достойный сей триумвират мне прискучивал и я взгромождалась на подоконник: выкурить пачку за один присест и выслушать пару кассет БГ за него же. Дым шёл из ушей, БГ ликовал на весь квартал, мне было двадцать лет, и я могла хихикать собственным мыслям. Напротив, на расстоянии бельевой верёвки или же шести шаловливых рук Гаутамы, стоял точно такой же дом. С точно такими же сводчатыми потолками, широченными подоконниками и гулкими стенами. По законам зазеркалья в один из дней запойной моей докуки из окна квартиры на третьем этаже вывалился точно такой же сноп дыма и такт в такт заныл полковник Васин. Со своей молодой женой. Хозяйкой сего великолепия оказалась кучерявая голова непрозрачного этрусского мальчика. Голова делала вид, что меня не видит, и вообще одна-одинёшенька на этом белом свете. Меня несколько покоробило невнимание этрусской головы к многочисленным моим прелестям, живописно разбросанным по широченному подоконнику. Но ответственность заботы о кошке, муже и любовнике отвлекла меня от головной кучерявости с её полковником, и мы разбежались по своим баранам. Года два мы нерегулярно встречались на расстоянии бельевой верёвки под незатейливые напевы росских скальдов и никотиновый морок, тщательно избегая встреч глазных яблок. У нас получалось. У нас всегда и всё получалось. Но об этом позже. Тогда мы наслаждались иллюзорным эксгибиционистским своим одиночеством, будучи по сути вуайерами. Мы даже встретились пару раз на улице. Один раз поздоровались. Как ни странно, десять лет спустя он об этом тоже помнит.

Ещё два года. Меня нет. Шкатулка закрыта.

И вот я здесь. Мы встречаемся на некоторой вечере. При нём барышня. Красивая. Я тоже при самоваре. Увлечённо кручу краники и вообще занята.
И ещё два года нерегулярных встреч уже не на третьеэтажном поднебесье, а на чинных бомондных пиршествах и гуляньях. Независимо друг от друга, как бы нехотя, справляемся у друзей о матримониальном статусе другого. Оба получаем неудовлетворительные для нас ответы. Продолжаем свои половые изыскания с разными там, не стремясь усугубить наше знакомство. Но зазеркалье не надуешь, и сталкиваемся мы всё чаще, а флажки всё ближе, и народу вокруг всё меньше, а времени всё больше, и вот уж совсем стемнело, а потом рассвело, и диффузионный эффект при столкновении корпускул наших запахов налицо и на лице, и невозможно поверить в отсутствие презерватива в процессе при наличии пачки оных на расстоянии одной руки Гаутамы. А Гаутама прячет презерватив в кулак, а улыбку в яйцеклетку, а концы в отошедшие воды. И я влюбляюсь.
А он нет. Всё очень мило и трогательно, мы регулярно, мы дружелюбно, мы иногда даже страстно, но я не сплю и пишу стихи, чего я никогда не, слушаю Земфиру, потому что «щербатая луна, и мы не в одной постели», и вообще веду себя недостойно звания заслуженной буржуазной филистерши. Я уже взрослая, я знаю, что всё будет, но не сразу. Я понимаю, что нужно чуть-чуть подождать, а пока можно брать частями. Но мне нужно сразу. И кроме того, мне пора. Мне всё время куда-то пора. Славянка прощается и выходит вон. Занавес. Смена декораций.
И вот я здесь. А он там. И наплевать. И другие виды из окна на жизнь. И масса, масса соблазнов. И кто на новенького? Но ночные звонки. Но память подушечек пальцев. И собственный завиток над ухом тщится сделаться тавтологией завитка другого. И тело отказывается реагировать на другие тела. И голос прячется в недра тела в отказе. И соски не твердеют под другими губами. И язык, не находя знакомой впадины под коленкой, покрывается коростой горечи.
Меж тем я всё взрослее. Лаокоон непослушных моих чресел душится змеёй терпеливого опыта. И я почти на свободе от него. Но тут он материализуется. И я получаю сразу.
По полной программе. С клятвами и слезами. С прорванными шлюзами всего. Со спермой по новым гулким стенам и широченным подоконникам. Потому что мои внутренности и наружности уже залиты. И когда он берёт меня сзади, перед глазами стоят огненные города. А когда он вжимает меня в пол, я скачу с табуном лошадей от обрушивающегося на нас водопада. Налево от меня – жизнь, и направо – жизнь. И никакого текста. И напалм нежности таков, что не можешь пошевелиться. Тиски любви сжимают лопатки, сердце падает всё ниже, ниже, и сокращается до размеров вселенной после большого взрыва. И я понимаю, что так жить нельзя. Я отдаю себе отчёт в том, что ещё немного угля в эту топку – и мужская половина человечества, за исключением непрозрачного этруска, меня потеряет. Мне пора.
Я не отвечаю на звонки. Я сдираю кожу с подушечек пальцев. Я прибегаю к своей бисексуальности, дабы всласть соскучиться по любым членам, хоть бы и не таким стройно-пронзительным. У меня получается. У меня всегда получается. Я возвращаюсь к беззаботной промискуитетности. Агафьей Тихоновной тасую носы и подбородки ночных женихов, сохраняя целомудренную дистанцию вежливой заинтересованности. Правда, много пью. Правда, всё чаще имитирую оргазмы. Правда, помню все десять цифр его телефона в нужном порядке, что нам, дислексикам, не свойственно.
По завязавшейся традиции должны были пройти два года. И они прошли. И я набрала десять цифр. В нужном порядке.

Теперь мы будем разбираться. По всей строгости.
Секс не есть сложный институт. В силу самой природы своей секс дихотомичен. Хорошо – плохо. Стоишь – лежишь. Получилось – не получилось. Меня всегда поражали замечания о том, что кто-то хорош/а в постели, непревзойдён в оральном жанре и проч. Один и тот же русский мой язык доводил одних соблаженцев до неба в алмазах в рекордные секунды, над другими бился, окучивая, долгими зимними ночами без сна. Не верю я в универсальные пожатия плеч и поцелуи в левую грудь. Что русскому хорошо, то немцу смерть. Яростной поклоннице контроля над собой, мне непонятно другое: почему он? Что в габитусе мне его? О внутренних процессах я и не упоминаю, в силу тотальной их для меня сокрытости. Лишь изредка, обрывок фразы в ответ на мои осторожные прободания засвидетельствует: моё. Латентная моя скопофилия зачастую призывает на помощь образ любящего меня здесь и сейчас мужчины, пронзающего любую другую даму. Картинка эта несказанно меня радует и ускоряет достижение цели. Дама при этом придумывается по образу и подобию моего партнёра, то бишь лепится мною для избранника некая Галатея – щедрый мой дар на общий стол наслаждений. Мелькнула привычная мысль и в этот раз. От горя скрутило живот. Не от ревности, нет, скорее от эстетического несовершенства фантома. Потому как единственно правильный экземпляр для подобных экзерсисов – я.
То есть, мы приходим к тому, что в сексе для нас важнейшим является ощущение себя. Как же быть с тем, что большую часть времени под собой я не чую себя? От примитивной потери чувства этого самого времени до прихода полицейских: соседи вызвали, по подозрению в особо кровожадном убийстве. Оказывается, я воплю. Это я-то, самый молчаливый из могикан! Какое уж тут ощущение себя. Тут до старости б дожить.
Техничность – блеф. Незадолго до эпохального набора цифр, была подарена если не лучшим куннилингусом, то по крайней мере входящим в пятёрку. Нет, всё-таки лучшим. Только этого мало.
С собачьим моим нюхом, склоняюсь к теории запахов. Но не индивидуальных. Соитие наших запахов, слияние наших соков рождает некий новый феромон. Недавно обнаружили новую категорию вкуса в дополнение к кислому, солёному, горькому и прочим радостям сосочков. Я точно знаю как достичь новой категории запаха. Единственное о чём я не имею ни малейшего представления – это как мне с этим знанием жить дальше. Консуэло на марше. Слова лучший секс в моей жизни звучат отвратительно напыщенно и вульгарно. Возможно, напечатав их ещё раз, я смогу снять привкус примитивного заклятия. Лучший секс в моей жизни.
Не получилось. Нужно включить будущее время, что неприятно.

Ещё на камне всегда должен быть указатель прямо. Мне, пожалуй, туда.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 29 comments