Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

***

Еще год, и я могла бы сказать, что знаю тебя половину своей жизни.  За это время я привыкла к роскоши твоего присутствия. Ты всегда отвечал на мои звонки. Ты всегда был для меня, когда бы я не появилась, и что бы мне не пришло в голову. Мы никогда не ссорились - я просто исчезала. И появлялась: год, два, три, а то и пять лет спустя. Сначала, когда мы были озорные и задорные было так

Потом и это прошло, но всегда оставалось то, чего не было в наших параллельных мирах - нас было двое и вопреки всем правилам и здравому смыслу, мы составляли еще одно измерение.

И так пол-жизни. Твоей. Ты выиграл - ушел на коне, еще молодой, еще красивый, с кучей друзей и поклонниц, ты никогда не искал сложных путей, поэтому с тобой всегда было легко. Ты избавил всех от необходимости наблюдать за мучительным распадом - о нем знала горстка людей, которые не сумели тебя остановить. И как помешать установке на то, чтоб жить быстро, умереть молодым? Ты был таким вестником 80-х, начавшихся уходом Высоцкого и закончившихся катастрофой Цоя, ты был вне нового эстеблишмента: твои девы обзаводились мужьями и детьми, друзья - карьерным жирком, и только ты оставался вечно молодой, вечно пьяный. Тебя за это и любили, с тобой казалось, что юность бесконечна. Вот она и кончилась.

Полгода назад мы оба знали, что это последняя встреча. Ты терпеливо слушал мои лекции о вреде курения и алкоголизма, и оба делали вид, что тебе не все равно. Я пыталась пробиться нечестными ходами, напоминала тебе как ты плакал, когда умер Кот. “Дурацкая смерть”, - повторял ты. “Смерть всегда дурацкая” - отвечала я. Мы тогда были в Майами, было так бессмысленно жарко и ярко, казалось, что мы вырвались в другое, глупое и счастливое время, где нет твоего свинцового Чикаго с собутыльниками на берегу сопливо-зеленого озера, где нет моего истерического Нью-Йорка с погоней за всеми удовольствиями сразу. В те разы, когда мы встречались вокруг постоянно что-то рушилось и падало, как 11 сентября, когда ты спал у меня дома, в трех кварталах от падающих башен. Блаженны спящие. 

Всегда хотел умереть во сне, сказал ты в этот раз в ответ на мои улещивания. Я грозилась, что не приду к тебе на похороны. “Это правильно, - ответил ты, - “Не приходи - тебе не понравится”. “Позвони, когда будет плохо” - первый раз за декаду попросила я. “Каждый день, что ли?”, - ухмыльнулся ты.

Я только теперь поняла, в чем был твой секрет - ты полностью присутствовал, был - весь! - в собеседнике. Слушал и слышал.

Ты всегда понимал, нет - чувствовал о чем я. “Знаешь, где ты у меня сидишь?” - поинтересовалась я однажды. “Знаю” - ответил ты, проведя пальцем под левой лопаткой. Твоя душевная тонкость могла сравниться только с твоей же черствостью по отношению к самому себе. 

Полгода назад мы стояли у скульптуры Джакометти в Art Institute.  “Для него пространство важнее фигур. Он лепит то, что между ними” - сказала я. “Мы тоже лепим пространство меж нами” - ответил ты. 

Значительная часть воздуха вокруг меня была вылеплена тобой. Теперь дышать стало труднее - ты унес его с собой.

Большинство смс ты заканчивал странным знаком препинания - двоеточием. Точка слишком конечна и определенна,  мы избегали и того, и другого. Многоточие, бессильно-болтливый аттрибут отсутствующей мысли, было бы слишком напыщенным. Твое двоеточие не навязывало продолжения, но говорило о его возможности. И оба знали, что продолжение следует. Но в последнем смс, за 10 дней до, двоеточия не было: “Я все еще здесь. А ты?”

А я еще нет, liebste. Прости меня.

Избранные

Избранное (И восходит солнце)
С некоторым содроганием решилась на поход: четырехчасовое театрализованное чтение зубодробительно хрестоматийного бескупюрного текста папы Х - не для слабых духом. Четыре часа кряду я могу разве что высидеть на развеселой дружеской попойке, и только при наличии пусть нетрезвых, но увлекательных собеседников. И мне повезло - этот вечер оказался именно таким. Актеры из труппы "Служба ремонта лифтов" (название отсылает к карьерному тесту, который основатель труппы, Джон Коллинз, проходил еще подростком. По результатам теста Джону было предложено посвятить жизнь починке лифтов.) всю дорогу находятся в состоянии то хмельного веселья, то просветленного опохмела, которыми они щедро одаряют публику. Поставленная с бесконечной изобретательностью пьеса больше всего напоминает серию риффов в биг-бэнде. 
Рассказчик, Джейк Барнс (Mike Iveson), американец в Париже - журналист и, в результате военной травмы, импотент. Джейк любит - и любим - Брет Эшли (чудесная Lucy Taylor), титулованной дамой с ярко выраженной сексуальной зависимостью. И в этом заключается их трагедия. Раскатистым эхом бессмыслица и печаль преследуют жизни всех их друзей и знакомых.
Прекрасно звуковое оформление Бена Вильямса и Мэтта Тирни: бесконечная фуга бульканья, звона, грохота и разлива подчеркивается музыкой, под которую хочется плясать или застрелиться. Или и то, и другое. Не менее мастерски постановка обыгрывает паузы, черные дыры молчания посреди дикого веселья, ускользающее время и смены настроения - и все это простой перестановкой мебели. Все десять актеров очаровательно гибки и многообразны.
Декорации Давида Зинна - линолеумный пол и длиные деревянные столы - одновременно домашни и безлики, как стены бара, в который вы попадаете в 3 часа утра, вместо того, чтобы поехать спать. Столы эти усеяны разнокалиберными стаканами и разномастными бутылками, в которых под соблазнительным освещением Марка Бартона поблескивают и переливаются разноцветные субстанции. Стаканы, бутылки и даже столы удивительно эффектно используются в качестве самой разнообразной бутафории. Во время сцены боя быков в Памплоне, я явственно видела как несущийся на меня стол превратился в быка. При полном отсутствии во мне жидкого реквизита. И когда Ромеро (крошечная и злая как сто чертей Сузи Сокол) наконец убил его, на одно восхитительное мгновение мне стало жаль прекрасного зверя.