Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

В области балета

В этом сезоне все не так плохо, как могло бы быть, благодаря все той же горстке имен.

Сан-Францисский балет как обычно привез полный короб всякого-разного, от ужасного а ля русс "Дягилев на Моисееве" номера Ратманского "From Foreign Lands" до неистово прекрасного Моррисовского "Beaux" для нежных мальчиков-кадетов в розовой военной форме; от профессионально-сентиментальной "Классической симфонии" Посохова с неутомимым после всех травм, не то 40, не то 45-летним Недвигиным, перелетающим, что твоя Уланова, через головы соратников; до забавного и многообещающего Эдварда Лианга с его "Симфоническими танцами" Рахманинова с нежнейшей Марией Кочетковой.
Впрочем, без откровений.

Sider всегда обожаемо ожидаемого Форсайта обернулся самым тяжелым балетом года, с жутковатой музыкой Тома Виллемса, непритязательными картонными щитами в качестве декораций и бутафории одновременно, загадочными субтитрами, нарастающими по мере развития (развития?) действа, почему-то привязанному к Елизаветинской драме. Испещренный отсылками и ложными подсказками балет-головоломка. Танцоры передвигаются под свой собственный аккомпанемент: программка сообщает, что прямо в уши им транслируют саундтрек неопознанного фильма елизаветинских времен. Или опознанного, но не танцорами, или по мотивам, или не фильма вовсе, а просто, И зритель тужился ужасно, и понять хотел, надеялся на просвет, верил в историческую справедливость. Но все вылилось в пантомиму с элементами глоссолалии, эдакий несмешной Монти Пайтон, и многие девушки вернулись домой совершенно неотдохнувшими.

Не то Анна Тереза Де Кеерсмакер и ее "Rosas". Щемящей красоты и невероятной для балета мысли постановки En Atendant и Cesena. Вобравшие всю историю европейской музыки и балета, но без единого эпигонского движения, отдающие безудержно, мягко и безответно, как колыбельная или снегопад. Балеты года, однозначно. Возможно, декады. Последних десяти веков.
Поставленные под музыку Ars Subtilior c ее постоянной сменой мензуры, полиметрией, синкопами и модально-хроматической гармонии балеты отсылают к историм Авиньона и папского раскола. Чумной хаос, придворные интриги и куртуазная лирика под птичий перелив на пустой сцене.
Балеты были поставлены для открытой площадки Авиньонского фестиваля, и En Atendant начинался на закате, завершаясь безысходным танцем тающей во мгле одинокой обнаженной фигуры. Сesena начиналась в 4:30 утра, двигаясь, соответственно, от конца предыдущего балета прямиком в рассвет Ренессанса. БАМ мог только выключать/включать свет на сцене, но если это пробирало до костей в зрительном зале, можно только догадываться о сокрушительном эффекте премьеры.
Флейты и ангельские голоса певиц в En Atendant сменяются хором мужских голосов самих танцоров в Cesenа. Нет ни одного прокола, ни одной фальшивой или пошлой ноты, удивительно чистый и честный спектакль.
В хорошем произведении непременно заключена жалоба Ему: на одиночество, беспомощность, невозможность бытия. В гениальном - не только жалоба, но и утешение, ответной от Него запиской.
Бьющий со сцены свет, не столько от софитов, сколько от лиц певцов-танцоров в конце Cesenа и был этой меморией - инструкцией к тому, как же нам все-таки жить дальше.

tbс

Струнная теория одного квартета

Ученые MIT создали воспроизводящую взрыв модель – господствующую космологическую парадигму, в которой рождение вселенной испытывает короткий период экспоненциального расширения. Нечто подобное произошло в прошлом месяце в Alice Tully Hall во время струнного квартета Брамса в ля миноре в исполнении квартета "Такаш" (давно уже не венгерского, как это принято думать, а благополучно обретающегося в нашем скромном Болдере при Колорадском университете.

Невероятная мягкость и бархатистость отраженного звука в Alice Tully вкупе со стремительными смычками Дуссинбера и Шранца сделала отдельные тяжеловесные загогулины Брамса легкими, что твой Шуберт, но при этом огромный архитектурный замысел Брамса  стал еще очевидней. Постоянные ритмические перебои к коде достигают интенсивной громады размером примерно с кельнский собор.

А потом наступило знакомое и тихое, как старая колыбельная, Andante, обволакивающее каким-то особым, совершенно брамсовским теплым уютом. Но не существует красоты без трагедии, и начинаются сперва исподволь, а потом все агрессивней шубертовские нервные вливания, которые в итоге поглощают саму тему.

Скерцо ("quasi menuetto", помечает Брамс) "Такаш" играет необычно размеренно и очень тихо: скорее настроение, нежели движение, песня, нежели танец. Каким чудом они достигли этой амальгамы мендельсоновских переливов при незамутненной основной тональности и дерзком двухтактном метре, я не знаю. Судя по тому, что зал не дышал на протяжении всех 36 минут, этого не понял никто.

Мускулатура финала, как в великих рондо Гайдна и Бетховена, крепнет и наливается с каждым витком. Контрастирующие упоительно вязкие, медовые вставки между каждым витком музыканты играли так, что будь мы в 19 веке, все дамы и половина господ не замедлили бы упасть в обморок. И только наш жестокий век, наши жестокие сердца позволили аудитории дожить до гениальной финальной метаморфозы темы и ее изнуряющего, сокрушительного заключения.

Еще был Гайдн ("Восход") и фортепианный квинтет опять же Брамса, но я не успела остыть после
экспоненциального расширения, и продолжала полыхать воспоминаниями финала ля минора.

BBB

Бетховен - Барбер - Бетховен
Однажды в Дрездене Бетховен слушал оперу композитора Паэра «Леонора». Когда представление окончилось, Паэр подошел к Бетховену и поинтересовался, что тот думает о его произведении.
Бетховен ответил:
— Прекрасная опера! Она настолько мне понравилась, что я, наверное, напишу к ней музыку.
(анекдот из муз.лит-ры четвертого класса)

Каждый раз слушая бетховенскую Восьмую симфонию я думаю о том, что жалко, что Бетховен не написал к ней музыку. Все, вроде, живенько, и придраться особенно не к чему: веселые прогрессии тонических аккордов, волнительный катарсис Allegretto scherzando,  cимпатичный менуэт, нежные надрывы трио, энергичная концовка. Но дух благодати исходит от этого примерно такой же как от конного выезда - лошадки, плюмажики, чепчики, коленца. Зинман верно просчитывает общее настроение этой наименее значимой из девяти симфоний и проскакивает ее на полном ходу, размахивая игрушечной своей сабелькой. 

Энергичная Восьмая - хороший выбор разогрева перед яростно виртуозной Алисой Веллерстин, аттакующей сложнейшие моменты Концерта для виолончели нашего главного Парикмахера. Где надо светилось сентиментальное а ля Брамс, где надо проходил романтический взрыд в этой нестрого нео-классической работе. И только где совсем не надо врывался Зинман с напоминанием, что сами себя гражданочка задерживаете, а фуршет уж стынет.

После скромного вступления, Четвертая симфония готова уж захватить зевающего слушателя, но Зинман предпочитает и ее проиграть в повышенных временных обязательствах. В жизни не слышала более скоропалительного Бетховена. Зинман достаточно сух, но режиссура его грубого помола, музыканты лишены дыхания, и та скупая лиричность, что отпущена Бетховеном на Четвертую пропадает вовсе как увядающий, не успев раскрыться, бутон.

Зачем так много слов, так много треска

Мою любовь зовут на Д. Я люблю ее как Джеймса Джойса, даю ей дурачества и дефекты речи, кормлю ее пьесами Дуггана и дромадерами. Да-да, дромадерами.

Дара, Денни и Дельфина заходят в бар Дедалус в Дублине. Почему Дедалус? Потому что как Дублин, так сразу Джойс? Или потому, что всех зовут на Д? Или оттого, что жизни всех трех по-чеховски унылы, по-жан-женевски гнусны и по-ионесковски объяснению не подлежат? Денни только что бросила девушка, у Дельфины полное отсутствие личной жизни и умирающая бабушка, Дарра вообще зарабатывает на жизнь то проституцией, то магазинными кражами. За полтора часа пьесы проходит две недели, во время которых отношения между тремя Д окончательно запутываются, по мере текстуальных метаний от секса к смерти, от одиночества к вражде. Каждая из намеченных тем оказывается ложной тропой в лабиринте смелых, но не развитых фантазий драматурга. Когда диалоги заходят в тупик, режиссер щедро посыпает действо видео проекциями, песнями и плясками, что еще больше замусоривает и без того неопрятное представление. 
Дромадеры, кстати, отсутствуют. Вместо них - песни Queens; но то, что замышлялось как дань восхищения Фредди Меркури, вышло жалким карикатурным хватанием Антони Раппа за собственные гениталии. Утешает лишь то, что у него они были. О спектакле и этого сказать нельзя.

И если в руках у тебя молоток, все кажется гвоздем

Барышня пошли в американский садик. Ничего не понимают, но радуются. Сегодня, говорит, песню пели. - Какую? -  A-B-C-D-E-F-G, etc - А про что эта песня, спрашиваю. - Про любовь! - не моргнув, отвечают барышня.

Филолог.

Ladri di sogni

Составляю <расстрельные> списки на 2009: лучшее вино, кино и Домино, и вспомнила, что ещё в начале года собиралась номинировать Веру в категории "Лучший Сон". Вообрази, мне снится сон Веры (первый пока), что я знакомлюсь с Шостаковичем и приглашаю его в свой номер гостиничный в Мидтауне. А Шостакович уже в летах, но ещё молодцом, не толстый, и вообще скорее на Прокофьева похож, нервный такой, порывистый. Он приходит ко мне (к Вере то бишь, поскольку я -Вера) в номер и начинает байки заливать, про 60-е, и я думаю, надо Борьку срочно звать, мне-то просто смешно, а вот Борьке будет вообще в кайф. Звоню Борьке, но он что-то хмурый, дела у него семейные, а на Шостаковича ему вообще наплевать, потому что настроение плохое. А я как дура ему: Борька, это ж Шостакович, помнишь, ты ещё книжку о нём читал, Волкова. А-aа, тот Шостакович, вяло радуется Борька и исчезает. А мы с Шостаковичем остаёмся, и он всё накаляет свой расписной, свой шестидесятнический рай, и вот мы вообще уже у него в номере, и всё идёт к неминуемому, потому как Шостакович хоть и старик, но хоть куда (что твой Жолковский, мелькает у Веры в левом полушарии; кажется, Вера не знакома с Жолковским, - осторожно поправляет правое). И тут Шостакович начинает показывать свои картины, он же художник, Шостакович-то. Картины ещё ничего, но комментарии к ним совершенно чудовищные, и я размышляю с тоской, отчего ж это художники все такие дураки и нет бы ему быть композитором, что ли (правое полушарие неприятно хихикает). И тут приходит Борька. Спасена, думаю я. Хрен там. Они вдвоём начинают обсуждать шостаковичевские картины. Языком Леонида Андреева. Страшные праведники! проклятие времени! грозные силы жизни! Меня начинает подташнивать, и я всё жду, когда Борька соберётся уходить наконец. И тут все заверте

Но главное, выпуклости необычайной было то, что я - Вера. То есть, мозжечок во мне был верин и подушечки пальцев верины, я была компактная смешливая брюнетка, натурально как в сорокалетней давности мечте Жванецкого, "интересно, что они чувствуют?"
Какое-то время было неловко с Верой общаться - я про неё всё знала. И по сю пору держит, но постепенно начинаю забывать.

автобиограф.

Конечно же!
Жить нужно проще.
Жить нужно веселее.
Ходить в кино и есть мороженое. [У входа в метро сегодня примерещился абрис фургончика с мороженым, даже музыка послышалась на мгновенье. Какое, к чёрту, мороженое на Рождество? Натурально, никакого. Мороженщик в Манхаттане - певец весны, вылупляется на первых проталинах. Странно думать, что до его появления ещё треть года]
Потому что алкоголь вреден.
А кино полезное. И мороженое полезное.
Есть люди - алкоголь. Вредные и проявляющие негативное в собеседнике. Я, например.
Есть люди - кино с мороженым. Добрые, сладкие и необременительные, со счастливым концом. Не я, например. [Калининской губернии обращение к младшим по званию детям и женщинам - "слатенький ты мой!"]
Эти люди, которые я - они вообще нелюди какие-то. Зачем они такие? Для того, чтобы на фоне их зловещей скоромности фигурней оттопыривались положительные качества людей правильных и полезных для пищеварения. То есть, какой-то прок, несомненно, присутствует, тут важно дозировать и процеживать. Разбавлять тоже. Не взбалтывать перед употреблением. Хорошо бы пипеткой. Потом пипетку продезинфицировать. [Итальянские светкины родичи, не в силах выговорить её имячко, называли - Пипетта. Было ей к лицу] Хранить в тёмном месте. Выковыривать пальцем, пока никто не видит, потому - приватность. Регулярно проверять срок годности, по истечению оного продолжать хранить из сентиментальных соображений. Сами испарятся, в конце концов. Чего с них взять - алкоголь! [откупориваю вторую, у меня - слышишь, Анька! - даже крышечка из-под спирта "Рояль" всегда - в потолок!]

Угадай мелодию.

Пить в одиночестве не стыдно. Но наслаждаться невыносимо прекрасным в одну харю - уже жлобство. Получив нижеследующее, чуть не выздоровела от удовольствия:


В далёкой провинции Кхэ жила-была девочка Тэ.
Носила косички, пила водицу, ездила на осле,
Возила пирожки сборщикам риса, пирожки не,
А рисовые лепёшки-брэ.
Однажды проезжал через их дере
Статный белокурый юноша, на голове сомбрэ
На гнедом-вороном-в-яблоках скакуне-коне.
Тэ полюбила всадника взгляда с пе.
Вышла, бесстрашна (страшно бе), взяла под уздцы,
Остановила бег (бе), целая улица изумилась
Безрассудству (ум бе) храброй маленькой де.
Из тростниковой корзинки плетёной
Угощала наездника вкусными лепэ
Юноша снял соломенную свою сомбрэ
И тень его убора укрыла их. На рассве
Не попрощавшись, Че ускакал в неизве,
(че звали Че)
Путаясь в тяжёлых складках снов Тэ.
Девочка Тэ расплела косички, и стала пе:
Куда ускакал мой возлюбленный, где
Падает самбрэ соломенной те?
Ах, где?

Автора просишь, дружок? Автор тебе известен. И ты его знаешь! Умом шевели! Уж он-то тебе известен! И скорей говори!

Омерзилки

Утром будильником работала Дина Верни. Пошто? Сто лет её не ставила, а тут с утра пораньше. Подсознанка умнее меня, как обычно - красный день календаря, да. "Весь простууууженый, обмороооженый, я сквозь ватник пронесуy..."
Открываю утренний Ж, а там неглупые, казалось бы, корреспонденты пишут диковинные вещи. Благодарят за что-то Иосифа Виссарионыча, памятников жаждут Малюте Скуратовичу. Что это, Ватсон? Детки поплёвывают на мощи замученных предков? А я, а я, а как же я? У меня, может, тоже слюноотделение! Я, может, тоже из породы злобных комсомольцев. Мне, собственно, вообще всё равно: русской крови ни унции, родственников - ни расстреливающих по темницам, ни растрелянных. Какого же чёрта лысого ноет пробуженная моя ДНК, отчего волосы шевелятся на затылке, когда она хохочет, она всё хохочет: совсем раздетая в такой мороз, а у него - что у него здесь? - снег да стужа.
Племя какое-то молодое, незнакомое, понимаешь ты! Романтики советской старины. Я думаю, проблема вся в школьной форме. Отменяли её по всей стране годах в 1989-1991. Эстония была уже почти самостийна, потому последний школьный год мы отучились в рваных джинсах. Но помню удивленье своё и ужас при виде 4-5 классниц - американоидных вполне лолиток в мини-юбках и тенях до ушей. Нужно было успеть вдохнуть пыли актового зала на смотре песни и строя, отстоять хоть одну вахту у безымянного солдата, быть выгнанным с урока обществоведения за наличие серёг - и не в носу, а в ушах, прошу заметить! - получить выговор в дневнике за чтение порнографического журнала "Бурда" и прослушивание блатной музыки "Депеш Мод", бояться, что не примут в октябрята за то, что болтал на уроке пения, мечтать о путёвке в Артек, написать письмо Кате Лычёвой, пронаблюдать метаморфозу любимой страны, в которой эх! хорошо жить в несчастную нелюбимую пьянь и срань; нужно было успеть застать лица наших и ваших, идентифицировав себя с теми и с другими, нужно было быть как выстрелом разбуженным Кашпировским каким-нибудь или Изаурой-рабыней, или путчем, чтобы в голову не пришло вот это вот.
Уродцы, блин.

"Восставшие из ада", часть 30.

"я вообще раньше думал что такие красивые хьюманы как ты только в кино бывают" (с)glebsky

"Жаль, что мы с вами раньше не успели, теперь-то вы уже пожилая" (с) воздыхатель

"Нужно теплее одеваться, ты уж четвёртый десяток разменяла" (с) добрая мама

"вот лето пролетело, всё осталось позади, но мы-то знааааааем - лучшее конечно впереди" (с) молодёжная песня

"вся жизнь впереди - разденься и жди!" (с) тоже песня (не молодёжная)

это я, таня. мне 30 лет. сейчас разденусь и буду ждать.