Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Закрывая бледные ноги сезона.

The Сrucible.
http://www.thecrucibleonbroadway.com/?gclid=CMHg2L7gy80CFckehgodWyAACA
Прекрасная жесткая постановка, пронизанная массой референций, своевременная, неудобная и пронзительная. Под конец несколько пережата, но это претензии скорее к Миллеру, нежели к Ван Хове. Замечательный дизайн всего: сцены, света и видео. Чудесная игра любимых Ван Ховенских монстров, Тины Бенко и Билла Кэмпа. Девочки же и вовсе необыкновенные, особенно Сирша Ронан и Тави Гевинсон. Последняя стремительно становится серьезной актрисой.
Все молодцы, хорошо подготовились, спешите видеть, осталось 3 недели.

Театр наций "Истории Шукшина"
http://www.nycitycenter.org/tickets/productionNew.aspx?performanceNumber=9569#.V3L5tFf3odh
Это было очень убого. Миронов - гений невозможный, но спасти эту лживую развесистую клюкву он был не в состоянии. Наивная истеричность Чулпан Хаматовой никогда мне не была симпатична, и тут раздражала неимоверно.
Двухмерная кичевая постановка более всего походила на детскую картонную книжку "Где обедал воробей". Все эти родные и любимые Шукшиным люди превратились в обитателей небольшого затхлого зверинца, убогих и озлобленных. Чувствовалось влияние фильма "Небесные жёны луговых мари", но тот был сказочным, а спектакль вышел обыкновенным чернушным злопыхательством. Неудивительно, что набитый местным цветом русофобии зал был в восторге.

Ах, какая драма - пиковая дама, ты всю жизнь испортила мою

Даже у неизлечимо преданных поклонников Эдварда Олби известие о возрождении с треском провалившейся всего после 12 прогонов постановки 1980 года "Дама из Дюбука" вызвало некоторое недоумение.
Недавно переехавший в стильный как кадр из "Мad Men" комплекс Signature Theater должен был открыться показом премьеры Олби "Откладывая яйцо". Но поскольку 83-летний драматург не cмог высидеть ее в срок, компания вытащила из запасников мрачноватую сюрреалистичную, а порой откровенно бессмысленную "Даму".
Бестолковые и неприятные герои пьесы не заслуживают элегантной сцены Джона Армона - полной воздуха гостиной сплошь из чистых линий и сливочных тонов. Это пространство для разумных взрослых. Но рассевшиеся в нем шестеро людей ведут себя как туповатые подростки.
Сэм (Майкл Хейден) и Джо (Лайла Робинс) устроили у себя дома вечеринку, пригласив еще две пары, и все они дружно хлещут мартини и совсем не дружно играют в 20 вопросов. В то время как Майкл отчаянно держит счастливую мину при плохой игре, Джо дуется и истерит по поводу того, что она умирает от рака - часто прямо в зрительный зал. 
В конце первого акта, на место происшествия прибывает пара таинственных пенсионеров (Джейн Александр и Петр Фрэнсис Джеймс). 
Несмотря на то, женщина утверждает, что будто бы она мать Джо из Дюбука, что в Айове, Сэм настаивает на том, что это  вовсе не так, и настоящая мать проживает в Нью-Джерси.
Но как ни странно, Джо бросается в объятия неизвестной бабки, в то время как бедного Сэма связывают, избивают и высмеивают всей толпой. Хотя это и не оговаривается, очевидно, что жесткие пенсионеры репрезентируют неминуемую смерть Джо.
Хотя вся пьеса представляет собой некоторый неудобоваримый винегрет из псевдо-шоковых сцен и несусветной чуши, энергичная постановка Дэйвида Эсбьёрнсона скользит, где надо гладко и оттеняет, где надо шерсть, выжимая из крепкого актерского ансамбля все возможное при идиотическом материале.
Робинс убедительно, с сырой интенсивностью, играет жуткие боли умирающей, а Хайден подчеркивает искренность Сэма, невзирая на полную путаницу и домашние пытки.
Джейн Александр в роли Дамы холодна, царственна и весьма внушительна, и вместе с Джеймсом, ее замечательно саркастическим и безупречно точным до доли секунды партнером, она образует великолепную пару. Жаль, что в неправильном спектакле.

Бонус-трек для дочитавших до этого места (бабы, закройте уши!): на соседнем сиденье притулился нечеловечески прекрасный до съедобности Джуд Лоу, непонятно как не разобранный на сувениры ликующей публикой. Был он с еще более съедобным, ежели можно такое представить, юношей лет 30. Вели они себя ровно так, как пара прекрасных юношей в театре себя ведет - очаровательно и нежно. Отставить крики, тихо, Сретенка, не плачь - я просила закрыть уши.

Штука комическая

ул. Clybourne, 406 - хорошо известный в американском театре адрес. Это уютный дом с двориком в белом районе Чикаго, который присмотрела черная семья Янгеров в пьесе Лорейн Хансберри "Изюминка под солнцем" (1959), в попытке бегства от нищеты черных кварталов. Дальнейшая судьба Янгеров до появления пьесы Брюса Норриса была неизвестна. 
Действие "Клайбурн Парк" разворачивается в том же доме, сразу по его продаже Янгерам. Норрис берет в свою пьесу одного-единственного персонажа из "Изюминки" - пассивно агрессивного Карла (Джереми Шамос) из Ассоцииации по облагораживанию района. Разубедить Янгеров отказаться от покупки у него не вышло, и теперь он неуклюже, но старательно взывает к пакующимся бывшим хозяевам, чтобы те аннулировали продажу.
Первые 20 минут пьесы длятся часа полтора, пока режиссер раскочегаривает действо, и карикатурная, а ля ситкомы 50-х, зажатость Кристины Кёрк в роли благонамеренной домохозяйки Бев особенно мучительна. Но Пэм МакКиннон, отточившая свои режиссерские способности на социальной сатире Алби, уверенно продвигается к грандиозному скандалу сквозь навязчивые филиппики Карла, сквозь колючее одиночество мужа Бев (как всегда прекрасный Фрэнк Вуд) и оскорбленное самодостоинство черной служанки Франсин (Кристал Дикинсон).
Конфликт Шомаса и Вуда рождает не только самые увлекательные диалоги первой части, но и самую искрометную игру в монолитно сильном актерском ансамбле. Как только терпение героя Вуда иссякает, его бормотание теряет всякие вежливые обертона и он взрывается обвинениями как в сторону Карла, так и всего района, предавших его и его семью в самое трудное для них время.
Наблюдение за этой пороховой бочкой не лишено увлекательности. Бев нервно порхает, юный приходской священник (Брендан Гриффин) безуспешно взывает к лучшим чувствам своих упертых прихожан; глухая беременная жена Карла (уморительная Анни Паррис) пытается следить за стремительным развитием конфликта; а Франсин и ее муж Альберт (Дэймон Гуптон) невольно становятся представителями будущих черных жильцов.
В куда более смешном и варварски верном втором акте, Дикинсон играет племянницу давно почившей в бозе Янгерши. И теперь она тревожится, что купившая теткин дом белая пара (Шамос и Паррис), снесет разваливающуюся двуспальную халупу и выстроит несообразный с характером района дворец. Идет волна народная, священная волна джентрификации, которая вот-вот преобразит географически выгодный район, выкарабкивающийся из  засилья наркотиков и прочей преступности. 
Структура двойного времени и двойное распределение ролей одновременно продолжающих и отрицающих друг друга героев - прием, широко используемый: "В воскресенье с Джорджем в парке" Джеймса Лапина, "Аркадия" Стоппарда, "Кстати, познакомьтесь с Верой Старк" Линн Нотедж. Норрис демонстрирует нам нехитрый свой механизм подобно гордому часовщику, но откровенность приема не мешает эффекту пьесы.
Где он все-таки спотыкается, так это в конечных выводах. 
Дом, из которого белая пара пытается вылепить свой особняк, во втором акте находится на гране распада. К чему разговоры о страшной джентрификации? Если бы она сводилась к тому, чтобы сносить заброшенные дома, никто бы и глазом не моргнул. Но настоящее "облагораживание" лишает людей крова за счет повышения налогов на недвижимость и других способов цивильного завоевания пространства.
Характерно то, что местная пресса упорно зовет пьесу "провокационной", что безусловно так, если ваша точка зрения не перешла за 1959 год.
В основном же, это очередной, не без приятности, ситком, рядящийся в одежды бродвейского театра. 

***

Еще год, и я могла бы сказать, что знаю тебя половину своей жизни.  За это время я привыкла к роскоши твоего присутствия. Ты всегда отвечал на мои звонки. Ты всегда был для меня, когда бы я не появилась, и что бы мне не пришло в голову. Мы никогда не ссорились - я просто исчезала. И появлялась: год, два, три, а то и пять лет спустя. Сначала, когда мы были озорные и задорные было так

Потом и это прошло, но всегда оставалось то, чего не было в наших параллельных мирах - нас было двое и вопреки всем правилам и здравому смыслу, мы составляли еще одно измерение.

И так пол-жизни. Твоей. Ты выиграл - ушел на коне, еще молодой, еще красивый, с кучей друзей и поклонниц, ты никогда не искал сложных путей, поэтому с тобой всегда было легко. Ты избавил всех от необходимости наблюдать за мучительным распадом - о нем знала горстка людей, которые не сумели тебя остановить. И как помешать установке на то, чтоб жить быстро, умереть молодым? Ты был таким вестником 80-х, начавшихся уходом Высоцкого и закончившихся катастрофой Цоя, ты был вне нового эстеблишмента: твои девы обзаводились мужьями и детьми, друзья - карьерным жирком, и только ты оставался вечно молодой, вечно пьяный. Тебя за это и любили, с тобой казалось, что юность бесконечна. Вот она и кончилась.

Полгода назад мы оба знали, что это последняя встреча. Ты терпеливо слушал мои лекции о вреде курения и алкоголизма, и оба делали вид, что тебе не все равно. Я пыталась пробиться нечестными ходами, напоминала тебе как ты плакал, когда умер Кот. “Дурацкая смерть”, - повторял ты. “Смерть всегда дурацкая” - отвечала я. Мы тогда были в Майами, было так бессмысленно жарко и ярко, казалось, что мы вырвались в другое, глупое и счастливое время, где нет твоего свинцового Чикаго с собутыльниками на берегу сопливо-зеленого озера, где нет моего истерического Нью-Йорка с погоней за всеми удовольствиями сразу. В те разы, когда мы встречались вокруг постоянно что-то рушилось и падало, как 11 сентября, когда ты спал у меня дома, в трех кварталах от падающих башен. Блаженны спящие. 

Всегда хотел умереть во сне, сказал ты в этот раз в ответ на мои улещивания. Я грозилась, что не приду к тебе на похороны. “Это правильно, - ответил ты, - “Не приходи - тебе не понравится”. “Позвони, когда будет плохо” - первый раз за декаду попросила я. “Каждый день, что ли?”, - ухмыльнулся ты.

Я только теперь поняла, в чем был твой секрет - ты полностью присутствовал, был - весь! - в собеседнике. Слушал и слышал.

Ты всегда понимал, нет - чувствовал о чем я. “Знаешь, где ты у меня сидишь?” - поинтересовалась я однажды. “Знаю” - ответил ты, проведя пальцем под левой лопаткой. Твоя душевная тонкость могла сравниться только с твоей же черствостью по отношению к самому себе. 

Полгода назад мы стояли у скульптуры Джакометти в Art Institute.  “Для него пространство важнее фигур. Он лепит то, что между ними” - сказала я. “Мы тоже лепим пространство меж нами” - ответил ты. 

Значительная часть воздуха вокруг меня была вылеплена тобой. Теперь дышать стало труднее - ты унес его с собой.

Большинство смс ты заканчивал странным знаком препинания - двоеточием. Точка слишком конечна и определенна,  мы избегали и того, и другого. Многоточие, бессильно-болтливый аттрибут отсутствующей мысли, было бы слишком напыщенным. Твое двоеточие не навязывало продолжения, но говорило о его возможности. И оба знали, что продолжение следует. Но в последнем смс, за 10 дней до, двоеточия не было: “Я все еще здесь. А ты?”

А я еще нет, liebste. Прости меня.

асексуальные меньшинства

1. Асунсьон
Можно по-разному относиться к Джесси (уже такому нашему) Айзенбергу, но невозможно не растаять от умиления при мысли о том, что вместо логичного пост-Оскарова доения голливудского тельца Джесси наш Айзенберг пишет пьесу и сам же в ней играет. И не на Бродвее, что опять же было бы закономерно нестыдным ходом, а в крошечном театре "Погремушка". 
Руммейты (так это по-русски?) Винни и Эдгар - странная парочка. Винни дает инфантильно асоциальному Эдгару крышу и пропитание, Эдгар изо всех сил пытается Винни умилостивить и ублажить. Когда они временно принимают на постой юную жену старшего брата Эдгара - филиппинку Асунсьон - то новоиспеченный деверь с подачи Винни решает, что девица - жертва секс-торговли. Назревает комедия ошибок. Но вместо покорного выпиливания по фарсовому шаблону, Джесси наш Айзенберг, впрядает в одну загадочную телегу Вуди Алленовского коня и Адам Рапповскую трепетную лань. Ингредиенты эти испортить сложно, поэтому получилось сумбурно, но весело. 
Айзенберг-актер куда более предсказуем, нежели Айзенберг-драматург: товарный знак нервного интеллектуала без социальных навыков разве что не вытатуирован на его сгорбленном торсе. На его тревожно ноющем фоне особенно мила, беззаботна и сладка до того, что ее натурально хочется облизать, Камиль Мана в роли Асунсьон. Джастин Барта в роли Эдгара... О, Джастин Барта! Последний раз замеченный в "Дай тенор поносить", Барта продолжает развиваться, накалять и доставлять. Идеальный комический актер, будущий Тони Шелоб, но много тоньше одиночки Шелоба взаимодействующий с коллегами, недаром он стабильно играет лучшего друга (во всех "Hangovers", к примеру). 
В общем и целом, хороши все. Стремительные диалоги Айзенберга, резкие смены настроений и альянсов на сцене, истерически смешной Барта сглаживают недостатки пьесы, особенно когда танцуют все. Особенно, Барта.

2. Chinglish 
Это очень плохая пьеса. Очень плохо поставленная. С очень плохими актерами. Все действие так или иначе вертится вокруг проблемы перевода. Ни единого конфликта, ни одного выписанного/сыгранного персонажа, ни одной приличной реплики. Кому понадобилось это ставить - неясно. Омерзительный сценический понос.

Mадакадабра

Хоть и давно это было, но в силу принятых решений придется фиксировать.
madagascar live
Детей разводить много проще, конечно. Краски, танцы, громкие звуки. На карнавал в Рио нужно барышню везти, вот что. Там я хоть на вопросы ответить смогу: кто все эти люди и зачем они здесь.
У них такие большие лапы, дитя мое, чтоб туда поместился весь баблос этого города.

Непонятно что делать с массовой культурой и как не попортить ею дитя.

По дороге домой барышня, как водится, очертя голову, понеслась за очередным голубем на проезжую часть. Воротясь на истерические материны вопли, виновато сообщила: "просто голубь - это такая птица, за которой нужно бежать". 

На каждом шагу львы и куропатки из Хамельна охотятся за моей девочкой.

Слов набат

И теперь, когда современная медицина от меня отказалась за неимением в ней острых и четких приборов, потребных для диагностики многочисленных моих смертельных болезней, пришлось прибегнуть к медицине наших предков - китайских питекантропов - с их замысловатыми, спасибо, что одноразовыми, иголочками.
Поскольку я регулярно забываю от чего, собственно, лечусь (надеюсь, не от беспамятства) то мне сложно оценить успех мероприятия. Зато его оценивает сам дотторе Ли Шичжэнь, он же Хуа То. В переводе с китайгородского звучит это так:

- Э-ээ, я тебе говорил? Говорил! А ты не верил! Ты ведь какой ко мне пришел? Балной совсем, плюгавый, нехороший; человек посмотрит - и мимо пройдет. А теперь ты какой красавица! Бухгалтер из соседнего офиса чуть шахта лифта не падал, когда ты уходил, так понравился. 

Все это трогательно напоминает сцену в русской лавочке секондхэнда в Лос-Анджелесе. За прилавком старый, огромный, чуть датый инвалид смотрит футбол на крошечном телевизоре. Недостаток ног компенсируется табуреткой на колесиках, на которой тот шустро рассекает. Тихий пенсионер в парусиновом костюме грустно просит померять шляпу. Инвалид, не глядя на него, снимает с крюка шляпу, швыряет на прилавок и продолжает недовольно бурчать в плохо бегающих футболистов на экране. Пенсионер смотрится в зеркало. Проходит томительная минута. Инвалид отрывается от экрана, оглядывает лавку, вперяет взгляд в пенсионера и хрипит:
- А где этот?
Пенсионер пугливо озирается.
- Где этот поц, что шляпу просил?
Пенсионер, робко пламеняя:
- Это же я
- Ви? Не-еет! Тот был поц, а ви! Ви же граф! Мама моя, какое шляпа!

...cвоим обедом и женой.

Мне не в чем упрекнуть свой день рождения. Во-первых, во время моей ежегодной рождаемости на дворе тех палестин, где мне на тот момент вздумалось обретаться, всегда светит солнце и вообще. Вот обратите внимание: сейчас за окном какое-то облачное недоразумение, завтра ж будет всё иначе. Если вам, конечно, повезёт, и я останусь в НЙ, вместо того, чтобы свинтить на какие-нибудь Каймановы о-ва. Во-вторых, обычно люди рождаются пачками, мне ж неизвестен никто из 1/26, кроме Анжелы Дэйвис, да и та, в сущности, скорее мифическое существо, нежели живой человек вроде меня.

Справлялись мои дни рождения всегда жизнерадостно: на восьмилетие никто из приглашённых не явился и весь Оливье достался угадайте кому. На двадцатидевятилетие все пришли, дабы вскорости быть выгнанными мною. Не помню, как назрел конфликт: очевидно пропорция гостей к Оливью не внушала мне доверия. 
На пятнадцатилетие я пригласила девять девочек, потому что дружить с мальчиками было немодно. Было невероятно тоскливо, невзирая на хватку Оливья. Потому на шестнадцатилетие для контраста были созваны только девять мальчиков. Было настолько весело, что, кажется, я даже не доела годовую норму Оливья. 
Самым запоминающимся было восемнадцатилетие в бане: половина гостей занимались группен-сексом, в то время как другая половина тихо тошнила всё тем же, на букву О. Примкнувшим к ним Шепиловым, я челночничала промеж команд. Незабываемые ощущения. 
На моём тридцатилетии, в качестве развлечения, подрались две лесбиянки. Оливье в тот год получился не ахти. 

Ни один др не праздновался в ресторане: в лесу, на пляже, дома, на крыше, в самолёте - было, в ресторане - никогда. 

Единственное, что я накапливаю по мере празднования дней рождений - это потерю фокуса, того, что в народе зовут целеустремлённостью. Зато неуклонно повышается ненависть к Оливье.

С этого года я перестаю праздновать Дни рождения. И пусть тот, кого это не устраивает, сам строгает бадью с майонезиком. У меня к ним всё.

Только раз бывает в жизни встреча

Историю эту я люблю порассказать в дружеском подпитии. Потому всем видевшим меня хотя б единожды будет неинтересно.
Вам, будущие собутыльники, посвящается!

Тот памятный вечер эпохи поздней Перестройки мы с Малинской проводили на остановке маршрутки, что раскинулась промеж модной в доолимпийскую эру гостиницей "Виру" и немодной никогда Каубамайeй, в просторечье Домбыта. Кататься на автобусе нам было уже западло и ни разу не камильфо, а на такси восьмиклассниц ещё не пускали. Так нам тогда казалось. За неимением таковых.

Зато таковых было как раз на маршрутку. Как и у прочего полумиллионного населения города. В то пост-олимпийское, позднеперестроечное время, улыбчивые "Икарусы" ездили порожняком за пустыми такси, а жители города толпились в невероятных очередях на маршрутку. Мы с Малинской были патриотки и тоже хотели толпиться с народом, там где он тогда зачем-то был.

В те баснословные годы мы с Малинской слыли, не в пример Каубамайе, модными клюшками.
Природа щедро одарила нас: у меня была ярко-синяя вискозная шуба, а у Малинской - роскошная, кожаной аппликации сумка, в которой при желании можно было утоптать маршрутное такси со всеми его одиннадцатью пассажирами и водителем. Оснащённая магической этой утварью девичья наша краса притягивала всё мужеское население, а лесбиянок в ту пору в наш полумиллионный город ещё не завезли.
Потому ни мы, ни прочие полмиллиона, топчущиеся на стоянке, вовсе не удивились, когда всего-навсего через час ожидания на знаменитом эстонском морозе к нам прибились два эстонских парубка неземной, нечеловеческой, чудовищной и даже какой-то несправедливой красоты. Последний раз я так обомлела в трёхлетнем возрасте, столкнувшись на дорожках ободранного батумского парка с невиданной живностью марки "Павлин". Соратница моя польщена и очарована не менее. Виду мы, понятно, не подаём, выражение лица - пресыщенно-презрительное. Парубки одобрительно осматривают нашу амуницию, закуривают для храбрости и с тяжёлым акцентом старательно проговаривают необходимые случаю любезности про то, кто куда едет, какие планы, и про то, что как здорово, что все мы здесь и "ну и фот". Мы с Малинской, как и положено по этикету, сквозь зубы цедим незаинтересованное. Обстановка накаляется, юношеский гормон ядерным грибом взмывает к вершине немодного Домбыта, разливается по модным тонированным окнам гостиницы "Виру" и начинает постепенно двигать немощное балтийское солнце и прочих персонажей законов Кеплера. Наши отношения достигают фазы, когда пора переходить в новую стадию отношений, т.е. знакомиться. "Тойво", - степенно протягивает дивные пальцы первый ухажёр, "Юхан", - застенчиво представляется второй. Мы с Малинской, как воспитанные барышни, жеманно мнёмся, а затем сообщаем: "Таня", "Таня". Юноши отчего-то мрачнеют. "Нет, ну правда", - говорят они. "Правда", - растерянно уверяем мы: Таня (истинно арийский белокурый пончик с васильковым взгядом) и Таня (волосатый жгуче-брюнетный Дядя Стёпа женского полу). Наши визави наставают на истинных именах, мы упорствуем, полумиллионное население города тревожно подслушивает. Наконец, устав от партизанского нашего упрямства, пробурчав, "все вы, русские, тани и вани", две мечты сгинули в знаменитом эстонском тумане.

Положим, в бемятежную ту пору нам с Малинской было простительно не знать, что в русских учебниках для эстонских школ дебильная чета Тани с Ваней занимала то же место, что семейка Браунов в наших учебниках английского. Но уж допереть до того, чтоб назваться Гантенбайном или Каштанкой, а не настаивать на никому не нужной правде, могли бы. Но не допёрли. Из-за несчастного этого случая, вся наша личная жизнь пошла наперекосяк, а Малинской даже пришлось выйти замуж за шведа. Меня сей жребий миновал, но имя Таня с тех пор я всё равно недолюбливаю и предпочитаю отзываться на имя Джонни Депп или, в крайнем случае, Егоровна. Кроме, разве, сегодня.

Дорогие Тойво и Юхан! Если вы это сейчас читаете, то с Татьяниным вас днём!

автобиограф.

Конечно же!
Жить нужно проще.
Жить нужно веселее.
Ходить в кино и есть мороженое. [У входа в метро сегодня примерещился абрис фургончика с мороженым, даже музыка послышалась на мгновенье. Какое, к чёрту, мороженое на Рождество? Натурально, никакого. Мороженщик в Манхаттане - певец весны, вылупляется на первых проталинах. Странно думать, что до его появления ещё треть года]
Потому что алкоголь вреден.
А кино полезное. И мороженое полезное.
Есть люди - алкоголь. Вредные и проявляющие негативное в собеседнике. Я, например.
Есть люди - кино с мороженым. Добрые, сладкие и необременительные, со счастливым концом. Не я, например. [Калининской губернии обращение к младшим по званию детям и женщинам - "слатенький ты мой!"]
Эти люди, которые я - они вообще нелюди какие-то. Зачем они такие? Для того, чтобы на фоне их зловещей скоромности фигурней оттопыривались положительные качества людей правильных и полезных для пищеварения. То есть, какой-то прок, несомненно, присутствует, тут важно дозировать и процеживать. Разбавлять тоже. Не взбалтывать перед употреблением. Хорошо бы пипеткой. Потом пипетку продезинфицировать. [Итальянские светкины родичи, не в силах выговорить её имячко, называли - Пипетта. Было ей к лицу] Хранить в тёмном месте. Выковыривать пальцем, пока никто не видит, потому - приватность. Регулярно проверять срок годности, по истечению оного продолжать хранить из сентиментальных соображений. Сами испарятся, в конце концов. Чего с них взять - алкоголь! [откупориваю вторую, у меня - слышишь, Анька! - даже крышечка из-под спирта "Рояль" всегда - в потолок!]